В Тбилиси состоялась премьера шведско-грузинского фильма «А потом мы танцевали» (And Then We Danced), посвященного отношениям между танцорами Национального грузинского ансамбля. Первая гей-драма в истории страны вошла в десятку лучших фильмов на Каннском фестивале, а Швеция выдвинула его на «Оскар». В Грузии же фильм подвергся критике, а в дни премьеры в стране радикалы пытались сорвать показ. Редактор «Открытых» Мария Лацинская посмотрела «А потом мы танцевали» в столице Грузии и рассказывает, почему кино стоило того, чтобы прорываться на сеанс через толпу националистов.

«В грузинском танце геев нет»

Режиссер «А потом мы танцевали» Леван Акин — грузин по происхождению, который родился в Швеции. Несмотря на жизнь в Европе, он интересуется тем, как живет современная Грузия, и с какими проблемами сталкивается общество страны. На съемки фильма, центральный сюжет которого — гомосексуальные отношения, Акина подтолкнули события мая 2013 года. Тогда грузинские ЛГБТ-активисты попытались провести парад гордости в центре Тбилиси, но им помешали националисты и религиозные фанатики. Число радикалов в несколько раз превышало количество потенциальных участников марша, а их действия отличались агрессией — в противостояние вмешалась полиция, но это не уберегло от пострадавших со стороны ЛГБТ. Марш оказался сорван, а 17 мая 2013 года стало черной датой в истории ЛГБТ-движения Грузии. Позже власти страны учредили 17-го мая День святости семьи. 

Акин в «А потом мы танцевали» поднимает вопрос, как негетеросексуальный человек может жить в патриархальной религиозной стране, где до сих пор традиции играют важную роль. История, выстроенная вокруг табуированности гомосексуальных отношений, хорошо знакома европейскому и американскому зрителю, но грузины сталкиваются с ней впервые. Вероятно, это и вызвало такой резонанс на родине фильма. В Грузии кино сначало игнорировалось, а затем и вовсе подверглось критике: Национальный центр кинематографии не поддержал «А потом мы танцевали», руководительница Национального балета «Сухишвили» Нино Сухишвили заявила, что в грузинском танце не бывает геев, церковь осудила фильм, а ультраправые группировки попытались сорвать премьеру в Тбилиси и Батуми.

«Здесь нет места для слабости»

Может показаться, что «А потом мы танцевали» подогнан под западного зрителя — в первую очередь из-за стилистической насыщенности фильма. Это не удивительно, у работы всё-таки европейский режиссер, противники говорят о насаждении именно что «европейских ценностей», а критикам европейских изданий картина пришлась по душе.

С фильмом можно играть в бинго грузинских атрибутов, столь любимых у туристов — здесь кувшины домашнего ркацители, теплый грузинский пури («Ради этого хлеба можно умереть», — говорят герои фильма), хоровое пение, типичное застолье с тостами и, конечно, народные танцы, ставшие нематериальным наследием ЮНЕСКО. Очень много грузинских танцев.

Главный герой — милый парень Мераб состоит в Национальном грузинском ансамбле и мечтает попасть в основной состав. С 10 лет у него есть партнерша по танцам Мари, с которой они вроде как встречаются — парень не очень понимает, что между ними, но угощает девушку милкшейками, а она его сигаретами, привезенными родственницей из Лондона.

Мари мечтает уехать в Великобританию, а Мераб думает только о танцах, хотя все вокруг будто пытаются отговорить его от занятий. Парень, который по собственным словам, стал танцевать тогда же, когда научился ходить, следует по стезе своих родителей и бабушки — они тоже выступали в Национальном грузинском ансамбле. Правда, теперь отец вынужден торговать на рынке — потому что с грузинским танцем будущего нет, только ломается здоровье. «Ради чего это, чтобы один раз выступить в La Scala»? — сокрушается отец.

Мераб живет в напряжении — из-за непонятных отношений с Мари, конфликтов с непутевым братом, который промышляет нелегальным заработком, тотального безденежья и неприятия со стороны преподавателя танцев Алико. Последний похож на служителя церкви — ему не хватает только рясы. Алико постоянно третирует Мераба, упрекая, что тот слишком уж нежен для мужчины. «Грузинский танец строится на маскулинности. Здесь нет места для слабости», — жестко подчеркивает преподаватель. 

Слов тоже нет

Основа «А потом мы танцевали» вовсе не в запретных гомосексуальных отношениях, а переосмыслении маскулинности в патриархальном обществе. Мераб легок, чувствителен и не скрывает слез. Но это не мешает ему быть сильным и упорным — парень без остановки тренируется даже в убогой квартире, не боится бросить вызов обществу и готов почти что в экстазе танцевать как никогда с травмированной ступней, превозмогая боль.

Напряжение Мераба только возрастает, когда в ансамбле появляется новенький — харизматичный аджарец Иракли, которого начинает хвалить Алико и сравнивать с главным героем, не в пользу последнего. Мераб не находит себе места, но не только из-за ревности — самоуверенный таинственный Иракли его волнует. Здесь критики не зря сравнивают «А потом мы танцевали» с «Зови меня своим именем» — Мераб, подобно Элио, не отрывает взгляд от своего товарища, а в невозможности проговорить чувства словами фетишизирует вещи Иракли. Слов между парнями вообще немного — они, как и должно танцорам, общаются движениями, это их интимная и главная коммуникация. В то же время попытка перейти к вербализации всё разрушает и заставляет Мераба снова преодолевать боль, но уже душевную.

Слов тоже нет

Фильм получился максимально грузинским и всё-таки для грузин, а не европейцев, как бы этому не противились националисты — многие детали раскроются только зрителям, прожившим в Тбилиси. Это свидетельствует о том, что Акин подошел к работе над «А потом мы танцевали» с настоящей любовью к родине своих предков и пониманием болезненных точек современной Грузии.

Здесь нет места лоску тянущемуся с времен Михаила Саакашвили, хотя действие кино разворачивается в наши дни: героев возят древние пыхтящие автобусы, вместо балкончиков старого города виднеются страшные шестнадцатиэтажки, парни вынуждены занимать 10 лари (около 250 рублей) или добывать деньги преступным путем. К этому можно добавить разговоры старших о ползучей оккупации со стороны России и сравнение нынешнего времени с бедной и серой действительностью эпохи Эдуарда Шеварднадзе. Акин не романтизирует разруху Тбилиси, но всё равно показывает столицу красивой и притягательной — так можно смотреть только на родные и любимые города.

В картине нашлось место главным локациям тбилисского ЛГБТ-сообщества — упоминается «плешка» возле цирка, а в одной из сцен легко распознать единственный на целом Кавказе — и Южном, и Северном — гей-клуб Success. После него герои устремляются в Bassiani — главный грузинский техно-клуб, ставший не просто тбилисским Berghain, а настоящим местом свободы для молодежи. Это упоминание можно считать и комплиментом протестам 2018 года, и другому обсуждаемому фильму про Грузию — Raving Riot, снятому московской командой. Мераб ныряет в толпу, огни и басы Bassiani, словно в другое измерение, оставляя за рамками пустоту от молчания Иракли, боль от травмы ноги, злость на брата и зудящее отсутствие денег.

Именно бедность — не столько героев, сколько страны — должна была обратить на себя внимание настоящих патриотов Грузии, а никак не пара сексуальных сцен с участием двух мужчин. Эти эпизоды сняты скромно и по-грузински целомудренно, но от этого они выдались не менее чувственными. Мераб неловко отвергает Мари и говорит, что «первый раз должен быть особенным, а не где-то в парке», но чуть позже парень сдается жгучим глазам и сильным рукам Иракли, прячась за квеври (традиционные грузинские сосуды для изготовления вина) во дворе. 

Вероятно, национальными грузинскими символами так разозлил Акин противников фильма — то секс за квеври, то пленительный танец полуголого Мераба в папахе. Консерваторы увидят в этом издевательство над обрядами Грузии, люди чувствительнее — переплетение древних традиций с бесстрашием любви. Искра между героями с первых кадров заметна даже самому толстокожему зрителю — эти переглядки, улыбки и легкие прикосновения. И хоть преподаватель Алико заявляет, что секса в грузинском танце нет — видя, как Мераб и Иракли исполняют свои партии, совсем не веришь в это консервативное заявление. Грузинский народный танец вобрал в себя не только душу нации, но и чистый секс. Надо только не бояться это признать.