В конце 2019 года Максим Сонин дебютировала с романом «Письма до полуночи». В нем героини выстраивают романтические отношения, сталкиваются с темой сексуального насилия в школе и (не)принимают собственное тело.

Сонин — небинарный человек и предпочитает имя Себастьян. Автор_ка закончила 57 школу, попавшую в сексуальный скандал пару лет назад и получила диплом филолога в американском вузе. Сейчас Сонин пишет книги о подростках и для подростков, а также ведет шоу «А дальше че?» на «Дожде». Ожидается, что в этом году выйдет несколько новых произведений автор_ки — в том числе о трансгендерности.

Редакторка «Открытых» и «Лесбийского лобби» Мария Лацинская поговорила с Сониным/Себастьяном о квирности в книгах Бориса Акунина, квирбейтинге Дарьи Донцовой, гомосексуальных отношениях подростков, трансфобии и Ангеле Ульянове, который найдет упоминание в новом романе.

Обложка: Катя Индрикова

Почему вы решили вывести романтические отношения двух девушек на первый план?

Мне не очень нравится формулировка про двух девушек. Как минимум, одна из героинь сомневается в гендерной идентичности и сомневалась бы еще больше, если бы жила не в России, а в Европе или тем более США. Но, конечно, это гомосексуальные отношения с точки зрения внешних наблюдателей.

Я хотела написать — среди прочего — о двух вещах: о сексуальном насилии и о тактильности. К сожалению, в России и тактильность, и возможность делиться травмой организованы лучше в ЖГС (женской гендерной социализации — прим. ред.). Соответственно, почти все [ключевые] персонажи, посвященные в историю, будут с ЖГС.

Введение в такой сюжет мужских персонажей приводит к явлению white savior narrative — то есть приходит мужчина и всех спасает. В этом случае мне нужно было бы придумать сюжет, в котором 15-16-летняя девочка рассказывает 15-летнему мальчику о совершенном над ней сексуальном насилии. Но так не бывает — иначе это волшебная сказка, ну или святой мальчик.

В России?

Да, конечно. Мне хотелось написать русский янг-эдалт.

Для работы над «Письмами до полуночи» вы читали западный янг-эдалт?

Я много читаю — у меня диплом филолога, и многие вещи я изучала по учебе. Например, «Бумажные города» Джона Грина — идеальный пример, как должен выглядеть хороший янг-эдалт. Я читал, как мне кажется, лучший янг-эдалт про секс —  All the Dirty Parts Дэниела Хэндлера, который пишет под псевдонимом Лемони Сникет. Здесь дисклеймер: он классный писатель, но его несколько раз обвиняли в непристойных шутках. Поэтому я всем советую читать его извинения. Это пример того, как должны работать #MeToo и Cancel Culture.

А что вам интересно из русской литературы и за пределами янг-эдалта?

Из русского в последний раз я прочитал Дарью Донцову. Там, кстати, такой прогресс инклюзивности — это что-то! У нее есть сыщик Иван Подушкин — его отношения с помощником Борисом как бы платонические, но…. об этом еще напишут курсовые!

Донцова занимается квирбейтингом?

Я не знаю, какой может быть квирбейтинг для ее целевой аудитории, но возможно. Я читаю Донцову много лет, я ее люблю и считаю, что она крайне недооцененный автор для моего поколения — не в постироничном ключе, а совершенно серьезно. 

По тому, как меняется Донцова, видно, что занимает людей. В новых книгах заметно, что гомосексуальность вошла в разряд «интересно». Раньше это была бы просто негативная черта, такое клише — если гей, то злодей. Но недавно я читал ее роман, где был персонаж гей, и это никак не обыгрывалось, просто была известна его ориентация. Не выстраивалось никакой улики — в одной сцене есть персонаж гей, и всё. Донцова всегда достаточно приземленная — значит, читательницам [гомосексуальность героя] не портит реализм происходящего. Это классно.

Сейчас я читаю мало нового и постоянно что-то перечитываю — у меня стандарт слушать 5-6 часов аудиокниг каждый день. Это минимум, который мне нужен, чтобы работать.

Например?

Два моих любимых писателя — Виктор Олегович Пелевин и Борис Акунин. В основном переслушиваю Акунина, какой-то из романов про Эраста Фандорина. Если вам когда-нибудь захочется сделать материал про квирность в книгах Акунина, то я с удовольствием помогу!

Это было бы интересно!

Я считаю, что одна из самых крутых транс*персон в русской литературе — секретарша Валя, героиня нескольких романов Акунина из 2000-х. Сейчас она смотрится не то чтобы стереотипной, но немножко картонной. Валя появляется в четырех романах и в одном из них совершает переход и устанавливает ЖГС.

Перечитываешь это сейчас и видишь, как начальник Вали говорит что-то вроде: «Вначале я думал, что будет сложно переключаться в местоимениях, но потом понял, что это не вызывает никакой проблемы». Никто из мейнстримовых писателей России так про это не писал! То, что это произошло в 2000-х, свидетельствует в пользу Акунина как автора.

Еще в одном романе герои идут в гей-клуб. Это довольно такой стереотипный клуб с кроссдрессингом и так далее. Читая сцену, ты видишь, что автор, взрослый мужчина, который никогда не был в гей-клубе, пытается понять, что это и как это работает. Он не пытается рассказать другим, как есть на самом деле, а пытается разобраться для себя, что это. Круто, когда автор ставит перед собой такие цели — очевидно, ему это интересно.

На ваш взгляд, существует или нет гей-литература? Если отталкивается от высказывания Галины Юзефович, которая, кстати, хвалила ваш роман.

Я не слышал высказывание Галины, так что не могу сказать, насколько я с ним согласен или нет. Лично для меня гей-литературы скорее не существует, но если хочется назвать гей-литом то, что уже есть, то я не вижу в этом проблемы.

Как читателя меня эта проблема не касается, потому что нет одного такого жанра, который бы я читал. Как писателя меня тоже не касается, потому что я не пишу для квир-персон — я пишу для подростков. Очевидно, что гомосексуальность и всё, что связано с сексуальностью, интересны подросткам. Про это катастрофически не хватает литературы в России.

Мне не интересно, есть такой жанр, как гей-лит, или нет. Мне интересно, есть ли очевидная нехватка таких романов. Она есть. В этом случае не важно, как мы будем это называть — янг-эдалт литературой, литературой для подростков или гей-литом. Кто-то должен взять и раскрывать эти темы в книгах.

Мне кажется, когда в стране есть закон о запрете так называемой гей-пропаганды, то было бы неплохо лишний раз демонстрировать радужный флаг, выделять таким книгам специальную полку и максимально подсвечивать ЛГБТ-тематику.

Да, я согласна с этим. Когда я пишу книги, то, конечно, «вешаю» этот флаг. Но он идет с другими социальными и политическими «флагами». Я не против, чтобы на всех моих книгах нарисовали радужный флажок, но издатели этого не делают. Их тоже можно понять, книжка и так «18+».

Остается надеяться на родителей. А с издателем «Писем до полуночи», АСТ, не было проблем?

Вообще нет. У меня было много споров с редакторкой, но они все были по поводу матерных слов и разных технических деталей. Редактура заняла некоторое время, но не было ни одного замечания по содержанию за весь период работы. 

Что можете рассказать про следующий роман?

Перед нашим интервью я заходил на ваш сайт посмотреть материалы. Там была статья про квир-музыку, где упоминается такой Ангел Ульянов. Я был на его концерте прошлым летом, и он мне очень понравился.

Я потом списывался с Ангелом и получил разрешение, чтобы героини книги пошли на его концерт, а не на какой-то рандомный. Он классный исполнитель, мне нравится его музыка — и мне очень хотелось, чтобы именно его выступление упоминалось в романе.

Какие еще есть детали можете раскрыть про новую?

С одной стороны, она будет вытекать из «Писем до полуночи» — действие происходит спустя год. Главная героиня в новом романе — второстепенная персонажка из «Писем», девушка, феминистка. С другой стороны, я борюсь в этой книге с «по ту сторону изгороди», одним из главных трансфобных фем-сообществ во «ВКонтакте».

В книге есть главная героиня с мягкими TERF-взглядами, есть её подруга, с которой они знакомы по сети, с агрессивными терфовскими и либертарианскими взглядами, а сюжет строится вокруг героини и французской литературной критики. 

Весь роман посвящен трансфобии, феминитивам, языку, тому, как мы создаем безопасные пространства и что делает их таковыми. Книга про то, какие ошибки мы совершаем, когда разговариваем с транс*персонами, и почему мы их совершаем.

Можно личный вопрос? Если это не нарушает ваши границы.

Давайте.

Зимой вы фактически совершили в своем телеграм-канале каминг-аут как небинарный человек. Какая была реакция окружения?

С местоимениями на русском я экспериментирую больше года, поэтому для большинства не было неожиданности. Мои американские друзья тоже хорошо знали — в моем дипломе используется местоимение «они», а не «он» или «она». Там с этим еще проще.

Это была техническая деталь, чтобы у людей не создавалось впечатление, что канал ведут несколько человек, если я переключаюсь в местоимениях. Поэтому мне хотелось об этом написать. В целом реакция окружения — мне повезло с окружением — была положительная, я получила только поддержку.

К небинарной идентичности пришли во время учебы в США или раньше?

У меня в жизни не было необходимости как-то определять себя — невероятная привилегия в каком-то смысле. Мне в детстве не доставалось практически никакого «ты же мальчик». Помню только, как один родственник сказал: «Мне кажется, длинные волосы должны носить девочки». Это мягкий вариант, который сразу подавался как личное мнение.

У меня не было моментов, которые становятся откровением для других людей. Это заметно в «Письмах до полуночи» — ни у одной из героинь нет момента «О, кажется, мне нравятся девушки». Но у меня было так, что я находил слово, которое хорошо описывало меня. Живешь, живешь, живешь, встречаешься с термином «бисексуальность» в 10-11 лет и думаешь: «О, это ко мне». Потом встречаешься с термином «пансексуальность» — с ним я познакомился очень поздно, мне было 17-18 лет — «Окей, видимо, вот это». В США спросили, каким местоимением меня называть. Два курса я говорил «он», а в начале третьего поменяла на «они».

Когда «они» будет нормально восприниматься в нашем обществе? Пока видно много неприятных шуток на эту тему.

Когда совки вымрут. Я не могу описать это иначе, кроме как «ждем». Я хожу на протестные митинги с 2012 года — видно, что нас всё больше, а их всё меньше.

К счастью, за последние пару лет в первую очередь феминистки развернули очень серьезную войну с русским языком — может быть много негативных комментариев в адрес феминитивов, но они уже никуда не уйдут.

Я думаю, у местоимения «они» большие шансы, а победа близко. Это будет не про то, что люди сдадутся и начнут говорить «они», а про то, что они сдадутся и поймут, что русский язык им не принадлежит.

ПОДПИСАТЬСЯ НА СОНИНА
ИНСТАГРАМ, ТЕЛЕГРАМ, ВК-СООБЩЕСТВО