Летом издательство No Kidding и писательские курсы для женщин WLAG выпустили сборник рассказов о дружбе. В него вошло тринадцать текстов от молодых женщин и небинарных людей. Писательницы рассуждают о поддержке, взаимопонимании, расставании и пытаются разобраться, где проходит граница между дружбой и влюбленностью. «Открытые» публикуют рассказ «Рысь» небинарной иллюстраторки и начинающей писательницы mina_milk — текст сопровождается иллюстрациями художницы.

what is a friend?

there’s a variety of meanings. like, who or what u can befriend.

можно быть friends with the wrong crowd, friends with the devil even, friend of Dorothy (yes, i know, you’ll have to google that. darn). you can be a friend of the museum (free entrance guaranteed), you can have friends with benefits (is regular idea of a friendship non-beneficial?), you can buy an eco-friendly detergent, еще есть друг детей (как ленин), girl’s best friends (diamonds? fundamental human rights?) и друг человека (теперь тебя определяет тот, у чьей ноги ты ходишь молодцом). можно слушать friend of misery, быть сертифицированным friend of the sea.

so, will you be a friend of mine?

i have an exceptionally poor memory.

i can hardly remember anything from my past (like, past few years, or few weeks, or even few hours sometimes).

my timeline becomes a bumpy ride, only a bunch of things remain sparkly clear.

like the smell of the rainforest at dawn;

невесомый синий свет, текущий сквозь пальцы, — биолюминесценция! (новое слово и новое ощущение);

первый оргазм (ничего себе сюрприз, серьёзно, мне нравилось всё, что мы делали до этого, но так ещё не было, вау!);

то, как пахнет цейлон (дымом, потом, карри, дерьмом, солью, мокрой зеленью);

как это, нырять в другой климат (распахиваются двери аэропорта, и на тебя обрушивается жара, влажность, выцветшее небо, confusing noises and smells, even time starts to flow differently, it slows down, becomes rich like molasses).

когда я была маленькая, у меня было много друзей. 

юля из дома напротив и её строгая старая сиамка, джеральд даррелл из англии, джой адамсон из африканского буша, вероника из соседней квартиры и её терьеры, несколько тигров из рассказов джима корбетта (не все из них были людоедами), табун коней (каждое утро я расставляла ладные фигурки вдоль подоконника на выпас. все кони были пластмассовыми и гладкими, только двое из всего табуна были покрытыми чем-то похожим на замшу, один чёрный, второй коричневый, чёрного коня я любила больше), персонажи бесчисленных сказок всех времен и локаций, воображаемая кошка, которую мне было нельзя из-за аллергии, гладкие камни и рифлёные ракушки, привезённые из коктебеля, и ещё одну весну ворона, устроившая гнездо прямо напротив балкона. 

вы знаете такую детскую игру, где надо шар вкладывать в круглую дыру, а пирамидку — в треугольную? it appears an accurate representation of social life at school. but not only i myself was an odd shape, i seemed to have difficulties telling a ball from a pyramid.

в школе меня травят. я точно знаю, кем я хочу быть, когда вырасту.

я стану рысью. в книгах я всегда на стороне зверя: у зверя есть свои причины делать так, а не иначе, и над ним никогда не смеются за это. зверя, особенно хищного, человек уважает. и самое главное — зверь-девочка всегда сначала зверь, а потом уже самка.

всё это не находит понимания у сверстников, и меня достают пацаны, кажущиеся мне максимально уродливыми созданиями. двое из них особенно усердны. один повыше и покрупнее, второй ниже ростом и громче. они кричат мне что-то злое и почему-то стаскивают друг с друга штаны (что заставляет меня закоченеть от стыда, но всё равно это немного лучше, чем когда они трогают мои вещи или меня). я смотрю, как белая, похожая на недопечённую булку жопа ходит ходуном, пока высокий пытается натянуть штаны обратно.

со стыдом мы знакомимся очень рано. мне стыдно за то, что я другая. за то, что меня дразнят. за то, что звери мне интереснее, чем люди. за то, что, когда мне нравятся люди, bad things happen. 

в следующей школе я дружу с одной девочкой, она самая умная. и с другой, у неё шёлковые волосы, и она ездит на каникулы в европу, рассказывая об этом, всегда томно прикрывает глаза. и ещё с одной, у неё грация молодой борзой и хриплый голос. на физике она сидит передо мной, и над джинсами я вижу тонкие лямки впившихся thongs, i have zero idea what to do with all this.

я не уверена что все, с кем я дружу, дружат со мной. it doesn’t bother me, it’s not like my favourite books ever read me back, and we’re the dearest friends with them, aren’t we.

школа пахнет нервами. мой друг подарила мне котёнка. Шеба была чёрная, со злыми зелёными глазами, между передних и между задних лап по полосе, купальник на шерсти. идеальная кошка. мой друг появляется в треугольнике. мой друг, с которой мы треплемся по телефону так долго, что мне выговаривает бабушка. мой друг, которая читала все мои любимые книги. мы знакомимся сразу втроём с ней и ещё с мальчиком — нам предстоит вместе ехать на школьную экскурсию. в автобусе мы сидим на одном ряду, впервые я чувствую себя на месте, я в безопасности, и мне интересно. слева правильный мальчик (наконец-то я нахожу достаточно занимательным человека этого пола!), справа отчаянно интересная мне девочка. может, я смогла дотянуться до пирамидки и занесла её над нужным отверстием? я искренне обожаю их обоих, моё сердце бьётся чаще в дни, когда я знаю, что мы увидимся, я стараюсь быть хорошим другом и дарю им книги, перья и свои стихи. я благодарна им за то, что они дружат со мной.

проблемы начинаются через месяц, когда мальчик решает, что мы подружили достаточно, и переходит к решительным действиям. я помню своё удивление: какой же ты горячий, осень же, а на тебе только майка и джинсы, я в куртке, и мне холодно. момент, когда ты наклоняешься, чтобы поцеловать меня, звенит, как если бы я налетела со всей дури в стекло лицом. мне стыдно за тебя (ты только что рассказывал про какого-то писателя и внезапно оборвал историю, что с ним стало-то, выжил ли?); за себя (я странно сижу, может надо податься к тебе телом?); и за то, что, кажется, эта поднимающаяся внутри меня буря — это нежелание. я не хочу с тобой целоваться. я не признаюсь в этом ни за что, я не признаюсь, что я зверь в шкуре девочки. мне страшно. ты неловко целуешь меня, отстраняешься, и я вижу твое мечтательное лицо, ты принимаешь моё каменное молчание за оторопь первой любви и нежно улыбаешься.

на следующий же день я провалилась в лихорадку. пирамидка в моей руке оказалась конусом, it bites me and moves away. я выздоравливаю очень медленно, мучительный кашель не проходит ещё полмесяца. когда я возвращаюсь в школу, оказывается, что не один, а оба моих друга от меня ушли. девочка больше со мной не разговаривает, и я не знаю почему. мальчик мечтал, что он принц и поцелуй сделает из меня принцессу.  я мечтаю о возвращение на месяц назад, к гармоничному триумвирату. до конца школы ещё три года.

меня раз за разом разочаровывает то, что называется дружбой. я замечаю, что дружба конечна. у мальчиков и девочек дружба есть, пока они не перешли к поцелуям, у девочек и девочек — пока они не нашли себе мальчиков или пока кто-то не нарушил незримые правила. у этого слова одновременно жестки и размыты границы. из-за этого дружба заставляет меня нервничать. я никак не улавливаю эту перемену между тем, когда вы ближе всех на свете, и тем, что вы даже не смотрите друг на друга за одной партой, и виню во всём себя. меня в любой момент могут оставить насовсем. меня пугает, что я могу сделать нечто отталкивающе странное. я считаю себя немножко монстром и стараюсь занимать поменьше места. i draw horses and big cats, i’m every imaginary beast. i got bitten by a dog.

проходит три года. at uni, i fall for these old rooms instantly, they smell like generations. запах аудиторий — одна из причин, по которым я согласилась пойти на экономфак, надо было за что-то зацепиться (я хочу продолжать рисовать, но мама боится, что я стану богемой).

со всего потока есть только несколько достаточно интересных человек, с которыми я могу говорить. с другими круг тем ограничен, и они не понимают моих шуток. я ещё не пью и ещё не пробовала ни с кем спать, даже мастурбировать я начну позже — было непонятно зачем. я невероятный сноб, начитанная, ранимая и резкая. кто-то говорит: «то, чего боишься, непременно произойдёт», я запоминаю это и изо всех сил пытаюсь не бояться ничего.

мы знакомимся в первый же день, и я сразу запоминаю тебя: у тебя очень открытая улыбка, и ты громкая, как щенок лабрадора, ты ни перед кем не извиняешься за свою радость жизни. с тобой становится светлее даже в пыльном углу старой аудитории. мы прогуливаем пары. ты уговариваешь меня пойти на французский. мы едим какую-то дрянь в столовой, и это страшно весело. я учу тебя пить кофе чёрным, но ты всё равно любишь сладкий и с молоком. у тебя появляется парень. единственное, что в нём интересно — доступ в морг (он учится на хирурга), и я расстраиваюсь, когда вы расстаётесь до того, как мы успеваем туда пробраться и посмотреть на рассечённые тела. я считаю себя испорченной.

в книгах пишут что дружба — это что-то почти священное, платоническое, невысказанное и тонкое. что дружба противопоставлена любви, которая есть возвышенное страдание и томление и плотское (почему-то слово «плотское» напоминает мне плотву, и каждый раз становится смешно, когда говорят «плотские утехи», а я вижу маленьких рыбок). мне опять тесно в границах понятий, я опять не попадаю в нужную форму, моя заинтересованность людьми не называется ни любовью, ни дружбой. every time i sniff around someone, it’s a rare bird of a person, и мне интересно с ними всё: обсуждать фильмы, смотреть на жуков, есть восхитительную junk food, тонуть в литературе, фантазировать, ехать в метро, слушать скучные лекции. часто мне хочется стать ближе, прижаться, я люблю их запахи и то, какие они на ощупь.

в середине года с одним интересным мне человеком я нечаянно переступаю эту черту и мы внезапно приобретаем новый статус. новооткрытая ориентация приносит мне новые испытания. с одной стороны, понятно, почему мальчики пахнут неправильно в своём большинстве. с другой — вопрос о том, где грань между дружбой и любовью, остаётся открытым: we kinda have both, and nothing we do affects that. i love you and you are my friend, i still can say that to all of my friends.

пока я не желаю противопоставлять любовь и дружбу, приходит лето и мы едем в «буревестник». едем мы туда дважды. первый раз мы оказываемся с тобой в комнате и спим вместе, не просто трахаемся, а именно засыпаем и просыпаемся вместе. я хочу, чтобы эта неделя никогда не заканчивалась, несмотря на то что ты ругаешься со всеми вокруг и мне приходится стать щитом между тобой и окружающими. во второй раз я каким-то чудом придумываю достаточные excuses for both my parents and my girlfriend, so that they all allow me to go to same place for the second time. with my friends.

мы идём голые купаться ночью по булыжникам перед «буревестником», и я чувствую себя остро живой и настоящей, черно и страшно, не видно ни дна, ни берега, портит ночь только лёгкое разочарование, когда ты, выходя из воды, прижимаешься к высокому слегка мохнатому парню. что не мешает мне прийти к вам в кровать болтать, и засыпаем мы обнявшись втроём. мне легко оперировать треугольниками, я всё время ищу возможность не исключать друга или любовницу. иногда у меня получается недолго балансировать, пирамидка ложится в свой зазор гладко, как моё тело между двух других.

did i mention bad things happening, when i like people? well, here we go.

с мамой у меня дружба. мы ездим в путешествия. она привозит мне красивые штуки из командировок. я вижу её в основном по выходным, она много работает. я рассказываю ей с упоением про всех своих друзей. в тот момент, когда я вслух начинаю рассуждать о превратностях первой любви и предмет её описываю в женском роде, выясняется, что лесбиянки — больные люди, обитающие исключительно в тюрьме, они страшные и против природы, и мне надо немедленно всё это прекратить. не, мам, тебе показалось, говорю я. я чувствую её страх, я не знаю, что ещё сказать. с этого момента у меня тройная жизнь: от семьи я прячу и друзей, и девушку. от девушки — друзей, к которым она ревнует. от некоторых друзей — девушку. это утомительно, но я же умная девочка, я справляюсь. до декабря. я составляю паучью схему: родителям говорю, что еду на нг к подруге (той самой, которая радуется как лабрадор), подругу я прошу подстраховать на случай звонка от мамы, и на самом деле планирую ехать к девушке — это наш первый шанс остаться вместе больше чем на три часа (обычно наши свидания протекают вместо пар). всё идет гладко, пока мама не решает отвезти меня к подруге, чтобы я не ехала по пустеющему новогоднему городу сама. я застываю, как олень в свете фар, и это выдаёт мой обман. начинается скандал. мы же запретили тебе общаться с ней, как ты могла. дальше моя мама делает вещь, которую я до сих пор не понимаю, — она везёт меня к моей девушке. по дороге повторяя, что если я там останусь, то я ей больше не дочь. мы доезжаем, я, подрагивая, выхожу из машины. поднимаюсь на лифте. захожу в квартиру. А. ругается, что я опоздала, что порчу ей праздник, которого она долго ждала, чтобы я не уезжала и что это всё глупости. я пытаюсь заставить себя дышать. жду, пять вдохов, пять выдохов. разворачиваюсь, выхожу на лестницу. спускаюсь на лифте. иду к метро. еду до «красных ворот». на мне свитер с оленем, он мне так нравился. после этой ночи я его не надену.

через три года у меня будет proper камин-аут маме, но это отдельный разговор. за те три года я научилась идеально врать.

скачок ещё через пять лет. мне предстоит дальняя дорога, мы с моим лаково-красным чемоданом летим в англию. я буду рисовать! эконом окончен, и можно заняться интересными вещами. я влюбляюсь в лондон наотмашь. красный кирпич, мох на стенах, звонкие голоса чаек днём и жуткий вой лис вечером, цветы в январе, магнолия, розовой густой волной бьющая борт автобуса весной. 

я торчу в Camberwell, both college and area, это юг города. наш универ в здании, которому Хогвартс позавидует, на последнем этаже printmaking и библиотека, станки восемнадцатого века и куча книг с картинками. для дипломного проекта я решаю обратиться к корням. я режу сказки на кусочки и сшиваю заново. мы со сказками проводим, сплетясь, почти четыре месяца — достаточно, чтобы заново узнать старого друга и немного влюбиться. моя идея мне до сих пор нравится — я беру за основу истории, которые шкурой чувствую (русские народные сказки), разделываю их на отдельные фрагменты сюжетов, событий, тел, испытаний и подвигов, после чего сшиваю обратно в альтернативный нарратив. иллюстрирую я происходящее коллажем, смешивая свои рисунки, текстуры найденных тканей, сканы костей и цепей с перьями и листьями. в моей истории сюжеты спрессованы в звериный нарратив. серый волк загрызёт коня, принёсшего сундук сокровищ избалованному принцу; чтобы пройти тёмный лес, надо получить шкуру рыси у колдуньи в домике с оградой из черепов, и всем нужны молодильные яблоки, говорит коровушка. а потом финист — ясный сокол повстречает рысь.

i like these old stories so much, i want to do right by them. но мне двадцать один, и мне до сих пор стыдно за то, кто я. i still see myself as a wrong piece in this game, i’m deeply regretting that i don’t fit. so i mimic a simpler shape. и поступаю нечестно с фрагментами моих любимых друзей. я делаю историю бинарной, она заканчивается встречей of those upsettingly straight lovers. рысь топит шкуру в болоте, чтобы быть с царевичем. от пересказа концовки моего любимого проекта меня тошнит. я нигде не опубликовала его, даже не залила на биханс. несколько раз я показывала его по работе — я же его и делала to demonstrate my abilities as an illlustrator, а оказывается, это невыносимо — заранее представляться каким-то другим человеком, да ещё и не в шутку. моя маска со мной ещё долго.

i’ve shrugged. сегодня, пока я пишу этот абзац, я решаю сделать этот проект ещё раз, и на этот раз оба персонажа будут без гендера, без специфично мужских и женских испытаний, без, возможно, даже любовного хеппи-энда как идеала завершённости. я перепишу в координатах мифа историю такой, какой я её живу. no more bullshit.

можно ли дружить с неодушевлённым предметом? со зверем? с книгой? с богами? my initial response is yes. i think of friendship as a point of focus. i become fond of something or someone, they draw my eye. i gaze into the subject, admiring equally it’s best qualities and imperfections — these traits are what make it so mesmerising. so really, what’s the difference, weather i’m gazing lovingly at a person or at a seashell? speaking of, ракушки я собираю с детства. я то ли коллекционер, то ли hoarder (сколько ракушек — это достаточно ракушек?). наша дружба проходит все стадии познания мира человеком, от тычка палкой в объект и простодушного восхищения, через одержимый сбор всего подряд, постепенно к спокойному внимательному изучению. i wonder, what comes next. мое обожание isn’t fainting over the years, это станет религией? или секс-культом? we’ll see, we’ll see.

когда я еду в тропики, я обязательно гуглю, на каких пляжах интересный shelling. что можно вывезти. какие виды под угрозой и их лучше не собирать. больше всего я люблю искать ракушки на ощупь в неглубокой воде, когда ты сначала пальцами, а потом уже, достав на поверхность, взглядом определяешь, кто перед тобой. живых моллюсков я аккуратно кладу обратно. в основном меня интересуют два семейства — Conideae и Cypreae. пирамидки-конусы и шарики-ципреи. конусы завораживают меня сочетанием узора и возможной смертоносности. такой сильный яд нужен, чтобы конус мог поймать рыбу, плавающую быстрее, чем сам моллюск. например, географический конус вырабатывает и молниеносно впрыскивает такой нажористый нейротоксин, что ты умираешь за время, меньшее, чем нужно, чтобы выкурить сигарету (за что его ласково зовут сигаретной улиткой). его я ещё не встречала.

мой любимый друг питается морскими червями, он не так опасен. у него яркий узор из диагональных полос на боках, иногда он бывает почти полностью тёмным, а иногда, наоборот, узор вместо орехового — рыжий. эти конусы редко попадаются крупными или целыми. несовершенные, обычно выцветшие от лютого околоэкваториального солнца, не представляющие особой ценности для «настоящих» коллекционеров. каждый раз, когда я нахожу такой конус, я страшно радуюсь — у каждого уникальный узор, все раковины разной толщины и размера, it’s a tactile delight. если моллюск умер недавно и раковина ещё свежая, на её самом верху есть бледно-розовый выпуклый приплюснутый шарик. такие раковины продолжают влажно блестеть даже месяцы спустя. я очень хорошо знаю эту раковину и смогу безошибочно схватить из рябящей на солнце воды именно её, а не соседнюю буллу. моего друга зовут hebrew cone. сегодня мой друг всегда со мной, пирамидка, выловленная из жёсткого прибоя в Индонезии в самом начале этого пиздецки странного года. каждый раз, когда мне тревожно, я лезу в карман и кручу ракушку в руке — мой палец ползёт слева по гладкому боку, раковина плавно расширяется, плато, выпуклый, идеально круглый верх, по правому боку вниз, сужается, ребристое устье. повторить последовательность действий.  

сегодня во мне меньше стыда за себя. я знаю, что я non-binary, and that’s why neither a male, nor a female models would have ever worked for me. also, i’m queer, and that explains почему иногда я люблю своих друзей не так, как от меня ожидается. я по-прежнему не понимаю водораздела между дружбой и любовью, между человеком и животным. i don’t like to be defined by either и каждый раз впадаю в белую ярость, если мою сложную историю (а она у всех нас непроста, никто не рос в вакууме, уж к тридцати трём почти с каждым есть о чём поговорить) смеют впихивать в одно-два слова. я до сих пор восхищаюсь всем самым звериным в людях — это моя им похвала за невраньё себе, за то, что вы чувствуете своё тело так же, как чувствуют его другие животные. я выросла. я стала не только рысью.